Антихрист в рясе

Службу вел специально приехавший ради этого из столицы один из главных церковников. Конечно, все бы мы ни за что не поместились в той небольшой церкви, туда и генералитет и понаехавшие вместе с митрополитом депутаты и зам. премьеры еле-еле влезли. Поэтому, на площадь перед церковью вывели громкоговорители, и мы все, как болванчики, стояли битых три часа и слушали эту ахинею, о благодарности богу за нашу победу, о здравии великому лидеру и нашим генералам. Когда все хором повторяли слова молитвы, я только шевелил губами и читал про себя детский стишок о серых мышатах. Не хотел я даже механически произносить молитвы за этих убийц и особенно за великого... Стоп, я себе запрещаю произносить даже в уме это слово, услышанное от умирающего Рыжего. Не дай Бог слетит с языка. В любом случае хоть тут моя совесть чиста. Пусть сами молятся своему богу. Я "пишу" тут слово "бог" с маленькой буквы, так как думаю, что бог, к которому обращаются эти брюхастые золоторясники с красными рожами, и наши правители и генералы, не имеет никакого отношения к тому Богу, которого я постоянно прошу хранить тебя и Ришку. К тому Богу, которого прошу дать мне шанс увидеть вас снова. Я не верю, что тот Бог, которому я обращаюсь, может помогать убивать женщин и детей... И я уверен, что их бог совсем другой. По всей видимости, у их бога на голове рога и от него отчетливо пахнет серой.

Когда закончился этот цирк, нас повели расселять в какую-то общагу. Вечером почти все перепились, включая майора замполита, который обычно очень строго следил за этим делом.
Пили за победу нашего оружия, за великого лидера, за тех, кто не дожил до этого дня. А я тайком, молча выпил за упокой души Рыжего, а чуть позже за ваше с Ришкой здоровье.
Я не напивался, у меня утром было одно важное дело. Когда нас вели в эту общагу, примерно за квартал до нее, я заметил небольшую церквушку. Рано утром, пока все спасли беспробудным сном, (представляешь, даже часовые перепились как свиньи), я вылез через окошко, благо нашу роту разместили на первом этаже, и направился к той церквушке. Ты же знаешь, я никогда не был религиозным, да что там религиозным, я никогда не верил ни в какого Бога, родители мои были неверующие, и крестика, как многие из нашего полка, я никогда не носил и не ношу. Я просто не понимаю, как можно носить на себе символ орудия казни. Но чем дольше шла эта поганая война, тем больше мне казалось, что там наверху все-таки кто-то есть, и только этот кто-то может защитить, нет, не меня, но тебя с Ришкой. Ведь больше некому.

В тот утренний час церковь была пуста. Я купил у сидевшей у входа старушки дюжину свечей, и все их поставил перед иконой Мадонны с младенцем. Или как она называется. Хорошо, что в это ранее время в церкви не было назойливо-злобных старушек, которые, как мне кажется, есть в любой церкви, и никто не указывал мне что делать. Поэтому, я просто встал на колени, и так простоял часа два, и просил Небо, что бы оно хранило тебя и Ришку. И что бы мне дали шанс увидеть вас обеих. Вы обе, те два единственных паруса, которые движут меня вперед, через весь этот ад".

***

"Представляешь, в Ришкин детсад несколько дней назад приходил священник. Эти брюхастые уроды совсем обнаглели, мало им уже школ, они уже к малышам лезут. Ришка говорила, что он рассказывал, что бог всех нас любит, что у каждого есть свой ангел хранитель, и что мы все должны любить и бога и нашего верховного, и просить бога и своих ангелов о здравии верховного и о нашей великой победе. А Ришка вчера сказала, что за "великого" пусть молится сам тот толстый дядька в рясе, а она каждый вечер просит своего ангела, только чтобы он хранил тебя, меня, немножечко ее, и спросила, услышит ли он ее просьбы. Я чуть не заревела, но взяла себя в руки, обняла ее и сказала, что слышит, и обязательно все исполнит, но про "великого" чтобы никому ни слова, иначе будет очень плохо мне и папе. Она тут же приложила пальчик к губам и сказала, что будет молчать как рыба".